Просто)

Грустная(

Fri, 24 Sep 2010 22:29:00 GMT

К вопросу о душе плюшевых игрушек. Их есть у меня, только это был не заяц, а обезьяна. История сильно нерадостная, кто хочет повеселиться, может сразу идти лесом, я не обижусь.

Обезьяну я купил на втором курсе, хотел подарить другу на свадьбу. Но неосторожно прислонил к горящей лампе, синтетическая шерсть на пузе поплавилась, дарить игрушку стало нельзя, и пришлось оставить у себя.

Шимпанзе получил имя Джимми, три года кантовался со мной в институтской общаге и потом еще год - в заводской, когда я уехал по распределению.

Вечерами я готовил неизменную яичницу с картошкой, наливал в два стакана пиво и вел с Джимми долгие задушевные беседы, сводившиеся к одной нехитрой мысли: никто нас, брат шимпанзе, не любит, никому мы с тобой не нужны.

Следующим летом я приехал в Москву - опять же на свадьбу к кому-то из друзей - и чисто случайно встретился с Ленкой. Она училась на курс младше, у нас был короткий роман в самом конце моей учебы, и я тогда оборвал отношения с подленькой мыслью "найду получше". А сейчас все вновь вспыхнуло, и стало очевидно, что ничего лучше нет и быть не может, и уже через месяц мы подали заявление, и я перевез к ней чемодан книг и Джимми.

Однако сам я переехать к Ленке не мог: как молодой специалист, должен был отработать три года по распределению. Чтобы освободить меня от этой почетной обязанности, требовалась подпись лично министра.

Потянулась разлука, скрашиваемая моими нечастыми приездами. "Когда тебя нет, я сплю с Джимми, - писала мне Ленка. - Обнимаю его, как будто это ты, и мне уже не так грустно и одиноко. Он похож на тебя, такой же мягкий и теплый". "Ага, - отвечал я, - и такой же толстый и волосатый. А разница в том, что у него есть хвост, а у меня кое-что другое".

Мой поезд прибывал в Москву рано утром. Я входил в комнату, бесшумно раздевался, осторожно вытаскивал шимпанзе из Ленкиных объятий и укладывался на его место. Ленка, не просыпаясь, прижималась ко мне.

Собственно, эти утренние мгновения и были той трудноуловимой субстанцией, которую люди неизобретательно называют счастьем.

Через полгода министр наконец поставил нужную закорючку в нужном месте.

Я смог перебраться в Москву и окончательно вытеснил Джимми из Ленкиной постели. Он возвращался к своим обязанностям только на время моих командировок. А Ленка, великая домоседка, сама никуда от нас не уезжала.

За восемь лет она провела без меня и Джимми только два раза по три ночи:

когда рожала сперва первую дочь, потом вторую.

Шли годы, и как-то так получалось, что Ленка все чаще, не дождавшись меня, засыпала с Джимми. Мужики, кто сам не засиживался всю ночь за преферансом, кто никогда не увлекался компьютерными играми и красивыми девушками - так и быть, бросьте в меня камень. А кто сам не без греха, тот, возможно, поверит, что я был не самым плохим отцом и мужем.

А потом... потом Ленку сбил пьяный водитель на переходе. В похоронной суете Джимми бесследно исчез. Никто его не видел и не трогал, но когда мы немного пришли в себя и стали наводить порядок в квартире, Джимми нигде не было. Похоже, он отправился вслед за хозяйкой.

И вот 15 лет я воспитываю дочек, пытаюсь зарабатывать деньги, занимаюсь разными нужными и ненужными делами. А где-то там моя Ленка обнимает Джимми и ждет не дождется, когда я наконец выну из ее рук эту дурацкую обезьяну и займу свое законное место. Не грусти, малыш, время на Земле течет быстро. Министр уже занес ручку для подписи.

Гончий Пес

Fri, 01 Aug 2008 08:59:00 GMT

Забвение длилось четыреста лет, с того самого дня, как последнее племя склонилось
перед чужой Традицией. Четыреста страшных лет, полных тоски и отчаяния. Целая эпоха.
Десятки поколений...
Храм умирал.
Не рассыпались огромные, сложенные на тысячелетия камни, не обрушивались
перекрытия, не падали идолы. Гас огонь. Уходила жизнь.
Гончие Псы охраняли покой древней святыни, не пропуская чужаков в запретные
земли, служители поддерживали великое строение в должном порядке, но лица и тех и
других были сумрачны. Редко, очень редко падала на них тень улыбки. Потому что...
Храм умирал.
Картины будущего, которые видели Читающие Время, поражали такой
безнадежностью, что они боялись обсуждать их даже друг с другом. Отделывались фразами,
что настоящая вера обязательно победит. И отводили взгляды. Им не требовалось мастерство
предсказателей, чтобы понять...
Храм умирал.
Посвященные топтали дороги в отчаянных попытках отыскать Избранного. Четыреста
лет они приводит в Храм щенят, из которых в Чертоге Меча вырастали Гончие Псы;
мечтателей, превращающихся в Читающих Время; бесстрашных сердцем гениев, способных
стать Посвященными.
Четыреста лет они искали Избранного. Того, кто сможет вступить в разговор с богами.
Того, кто выберет для Традиции Путь.
Посвященные умирали. Выросшие в Храме дети занимали их места на длинных,
длиною в четыреста лет, дорогах. Границы запретных земель съеживались. Легенды о
несметных сокровищах забытого Храма манили варваров, чтящих других богов, и их кровь
не успевала засыхать на сапогах Гончих Псов. Но все понимали, что...
Храм умирал.
Четыреста лет последние осколки погибающей Традиции жили надеждой на чудо.
Четыреста лет совершали они ритуалы, чувствуя, как сила древних богов ослабевает.
Четыреста лет Храм отчаянно пытался не умереть.
Четыреста лет ждал того, кто...
Избранный сам нашел дорогу к Последнему Храму. Он ступил на запретные земли, и
Гончие Псы пали ниц. Он поднялся по главной лестнице, и Читающие Время встали на
колени.
Он вошел в зал богов, и посвященные склонили головы, Когда-то он был одним из них,
одним из высших жрецов Храма, когда-то он странствовал по пыльным дорогам в поисках
Избранного.
И нашел себя.
И теперь никто не смел обратиться к нему по старому имени.
Избранный сел в центре Зала, под самым куполом, закрыл глаза и громко произнес:
- Я пришел говорить с богами. И люди увидели сияние.
И Храм ожил на целых семь лет. Заблестели глаза. Стал слышен смех. Посвященные
перестали уходить в мир, а Читающие Время больше не боялись неясных картин грядущего.
Ведь пришел Избранный. Пришел, чтобы обсудить с богами Путь.
Пришел, чтобы спасти Традицию.
Семь лет длилось ожидание. Семь лет продолжался незримый разговор. Семь лет не
шевелился Избранный, замерший под куполом Зала Богов.
И настал день истины.
Избранный открыл глаза.
И люди увидели на его руках божественные знаки и возрадовались, ибо вернулась
надежда. Боги показали свою силу.
- Слава! - сказали люди, падая ниц. А Избранный смотрел на свои руки.
- Слава! - сказали люди. - Бог сошел к нам. А Избранный смотрел на свои руки.
- Ты - Бог, - сказали люди и замолчали. Они ждали Откровения.
- Я не Бог, - сказал Избранный. - Я - Тот, Кто Выбрал Путь.
- Слава! - сказали люди. - Скромность твоя говорит о подлинном величии. Нам будет
хорошо с тобой, вернувшийся Бог.
- Я не Бог, - сказал Избранный. - Я - Тот, Кто Выбрал Путь.
И скривился, словно от боли, что есть Путь Гончих Псов. А потом он пролил первую
кровь.
Боль всегда шла рядом. Не расставалась с ним ни на миг. Не отпускала.
Боль чужая. Боль своя...
Одежды его жизни были окрашены ее пронзительными цветами, сшиты стонами, а швы
сдавлены стиснутыми зубами. Его боль - ссадины и ушибы, раны, полученные на
тренировках и в бою. Его боль - ногти, вонзающиеся в ладони, кислый привкус слюны,
спазмы. Чужая боль - громкие крики, пылью оседающие вокруг, кровь, что смываешь с
собственных рук, закрытые глаза и глаза распахнутые. Распахнутые навсегда.
Все вместе - его Путь.
К боли можно привыкнуть.
Ко всему можно привыкнуть.
Он знал, что боль - его Путь. И носил ее, подобно плащу. Он научил свое тело
терпению, а сердце - твердости. И в душе его не было страха, ибо страх - что боль или
ожидание ее. Но также в душе его не было любви, ибо любовь - это боль или ожидание ее. А
он не пускал в себя боль, и его выдержке могли бы позавидовать самые бесчувственные в
мире камни. И завидовали. А он смеялся над ними, потому что он, человек, крепче. Крепче
скал. Крепче стали.
Потому что он - человек.
Он думал, что так будет всегда. До самой смерти.
Он ошибался.
Во всем ошибался.
Сначала боль победила его. Потом отступила смерть.
Потом он перестал быть человеком.
Однажды ему в плечо попала стрела. Он даже не поморщился, обломилдревко и
продолжил бой. И позже не морщился, когда другой Гончий Пес обрабатывал рану. Не
скрипел зубами, не ругался.
Боль - его Путь.
Нo девять кинжалов, которыми Избранный пригвоздил его к каменному алтарю, жгли
тело. Жгли душу. Последний воин Последнего Храма был распят на граните, могильный
холод которого пожирал тело со спины, а огненный дождь, льющийся из пылающего в
воздухе символа, с садистской медлительностью растворял грудь. Распятый воин не был
Посвященным, но знал этот символ, знал обряд, что совершил Избранный в Чертоге Меча.
Знал. И от этого знания ему становилось еще горше.
Вечное забвение.
Гончие Псы не имели права прикасаться к Избранному. Они вставши перед ним,
пытаясь остановить горящей в глазах ненавистью, и падали под ударами. А тот не видел их
ненависти, веки его были опущены. А может, Избранный видел их ненависть, потому что
веки его были опущены. Может, потому он и закрыл глаза, чтобы видеть...
Но выпады Избранного были безошибочными. Клинок его разил с ужасающей
точностью, нанося смертельные раны тем, кто защищал последнюю святыню Традиции. Но
Гончие Псы не убегали. Им некуда было бежать из Храма.
Из умирающего Храма.
Кровь Гончих Псов окропила Чертог, и камни его, мертвые камни, пропитанные духом
Традиции, задрожали. Мертвые камни заплакали пылью,мертвые кати запомнили смерть
воинов, мертвые камни знали, что когда-нибудь... Но Избранный тоже знал, как долго живет
кровь в мертвых камнях, как бережет она рассказы о прошлом, как способна возрождаться. А
потому, прежде чем уйти в Чертог Судьбы, где ждали его Читающие Время, человек с
закрытыми глазами провел над павшими бойцами беспощадный ритуал, призванный стереть
саму память о верных слугах Храма.
Ритуал Вечного забвения.
Чтобы не ушли воины в мир теней, а растворились за его пределами. Чтобы не осталось
следа.
Но для ритуала нужна жертва. Кто-то должен был взглянуть в лицо смерти и повести
тени братьев в непроглядную тьму, туда, где слово "надежда" не имеет смысла. Кто-то
должен был пройти настоящий Путь боли, познать, какой она бывает после смерти. Познать
ужас.
кто-то...
Выпало ему. Последнему из Гончих Псов.
И он лег на камень.
И не мог сойти с ума. Не получалось. Не выходило.
Не мог кричать. Умереть не мог.
Закрыть глаза не мог.
Он шел по Пути боли и понимал, как мало знал о нем раньше. Он кричал, разрывая рот,
а потом не осталось сил и на это. Он плакал кровью, а потом она закончилась. Он решил, что
умер, а потом понял, что смерть давно осталась позади. Он прошел ее, не заметив, потому
что уготованное ему страшило Обрывающую Жизни, и она не смела нырнуть в царство
мертвых настолько глубоко.
Он же границ не видел.
А потом, сквозь воющую в голове тьму, сквозь далекий голос смерти, повторяющей
заклинания ритуала у перехода, сквозь безмолвные свои крики и стоны, он вдруг услышал
шепот. Слова, произносимые очень тихо, но очень внятно.
Он различил их не сразу.
А потом удивился тому, что различил.
А потом удивился тому, что может удивляться.
А еще через несколько мгновений понял, что обретающие силу слова отгораживают его
от тьмы. Он решил, что слышит призыв самого дальнего предела, голоса тех, кто стоит за
чертой царства мертвых. Но вдруг почувствовал, как смерть снова оказалась близко-близко,
у самого изголовья... и понял, что она отступает, растворяется во тьме, дрожит от ярости и
страха, пытается наброситься на жертву. И не может.
Он понял, что возвращается.
А спустя еще один миг или десять тысяч лет его ослепшие от боли глаза смогли
различить стоящего у алтаря человека. Сначала неясную фигуру. Затем - детали. И когда он
понял, что увидел, - вздрогнул.
Гончий Пес.
Меч Храма, проливший реки крови.
Меч Храма, рвавший на куски людей и демонов.
Тот, кто только что шел по ужасающему Пути боли, - вздрогнул.
И закричал бы, если бы хватило сил.
Но сил не было, Гончий Пес не мог даже скулить, глядя на своего спасителя. Не
израненного - истерзанного. На живое - все еще живое!- воплощение самой боли.
Тело - разорванная плоть. Местами обгоревшая, местами кровоточащая, местами
исчезнувшая, испарившаяся, вырванная так, что видны кости. Иногда - сломанные, и белые
осколки смешаны с окровавленной плотью. Тело - сплошная боль. Памятник ей, ее песня.
И Гончий Пес понял, что его спаситель прошел Путь боли до самого кониа. Что был за
чертой и вернулся.
И вытащил его.
Спаситель уже не был мертв. Спаситель еще не был .жив. Но первое, что он сделал, -
бросился на помощь умирающему воину. И лоскутами разорванного от криков рта упрямо
шептал Высокое заклинание, вырывающее Гончего Пса из кровожадных лап Вечного
забвения. Возвращающее его в Средний мир.
- Вы умираете, мастер, - с трудом проклокотал воин.
Голос, казалось, шел прямо из прожженной груди. Голос причинял боль, но Гончий Пес
не мог не спросить. Боль - его Путь. Его. Он служит Посвященным, а не наоборот. Пусть
спаситель перестанет тратить силы на воина и позаботится о себе.
- Вы умираете, мастер. И услышал:
- Яне умираю, Пес. Я - родился.